К 200-летию со дня рождения М.Е. Салтыкова-Щедрина

 

27 ЯНВАРЯ 2026 года исполняется 200 лет со дня рождения Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. И сразу надо сказать, что Щедрин – не только самый выдающийся российский сатирик («российский» от России, где Киев – матерь городов русских, а не от ельцинского «дорогие россияне»). Он, пожалуй, и самый выдающийся сатирик в мировой культуре, чьё значение если не для остального мира, то для его Родины было более действенным, чем даже значение великого Свифта для его Родины. На сатирах Свифта не очень-то воспитывались такие поколения, которые стояли бы на позиции активного преобразования их безобразно бездарного социума в умное и честное сообщество сограждан, ответственных перед прошлым, настоящим и будущим. А на сатирах Щедрина воспитывались в России именно что активные идейные борцы, мечтающие устранить (и в итоге устранившие) из жизни России и город Глупов, и «ташкентцев», и помпадуров с помпадуршами. Так кто выше – по крайней мере, для тех, кто воспитан русской культурой и служит России – Свифт или Щедрин? Убеждён, что Щедрин выше.

Но способно ли понять и принять такую постановку вопроса современное «российское» общество? Двухсотлетний юбилей великого человека – это двухсотлетний юбилей. Такую дату отмечают с размахом – если, конечно, общество считает юбиляра великим. Но что есть Салтыков-Щедрин для официальной РФ XXI века (назвать этого геополитического скопца «Россией», воля ваша, язык не поворачивается)? Для нынешней РФ он – даже не гвоздь в сапоге, даже не камень, брошенный в болото. Он в РФ попросту вытеснен из массового общественного сознания, которое всё более превращают, впрочем, в антиобщественное.

Горький писал: «Невозможно понять историю России во второй половине XIX века без помощи Щедрина». Увы, эта оценка верна и сегодня – всего лишь с перестановкой римских цифр в номере века и с заменой слов «во второй половине» на слова «в первой четверти». Ну, в самом-то деле, это ведь Щедрин написал: «Я обратился к семье, к собственности, к государству, и дал понять, что в наличности ничего этого уже нет. Что, стало быть, принципы, во имя которых стесняется свобода, уже не суть принципы даже для тех, которые ими пользуются». Это ведь сказано не только о XIX-м веке, но и о сегодняшнем нашем дне в веке XXI-м.

Или вот: «Истинный администратор никогда не должен действовать иначе, как чрез посредство мероприятий. Всякое действие не есть действие, а есть мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд суть такие же меры внутренней политики, как экзекуция». О ком это, как не о сегодняшних РФ-ных политиканах всех уровней?

Или: «Нет задачи более достойной истинного либерала, как с доверием ожидать дальнейших разъяснений». Не-ет, мастер горьких истин Щедрин и нынешняя «Россия» «мероприятий по импортозамещению», ожидающая очередных высочайших разъяснений, враждебная былой России созидательных действий народа-творца – вещи несовместные. Этой «России» широко отмечать юбилей Щедрина не с руки.

Буде его 200-летний юбилей отмечался бы в Советской Социалистической России, то о предстоящем праздновании знали бы если не детсадовцы средних групп, то уж школьники средних классов точно. Переиздавались бы массовыми тиражами (и раскупались бы!) его произведения, проводились бы научные и читательские конференции. И монету юбилейную наверняка отчеканили бы, а ЮНЕСКО объявило бы 2026 год годом Салтыкова-Щедрина…

В РФ же XXI  века щедринский юбилей стараются не замечать, а если и отмечают, то, так сказать, «бочком». Если о Щедрине и вспоминают (как, например, журнал «Историк», где Щедрину в № 1 за 2026 год посвящено более трети номера), то никак не связывают его имя с революционно-демократическими традициями русской культуры. Напротив, некто Андрей Тесля, научный руководитель Центра исследований русской мысли БФУ имени И. Канта на вопрос «Историка» был ли Салтыков-Щедрин тем «чуть ли не революционером», каким его «изображали в советское время», ответствовал, что «ни Салтыков как человек, ни Щедрин как автор не были революционерами», он всего лишь выступал за реформы. И, мол, когда «наступила окончательная советская канонизация писателя», это якобы «всячески затушевывалось».

Да, идти на баррикады Щедрин не призывал. Но вдумаемся в такой вот факт. Ленин в своих трудах нередко обращался к произведениям Герцена, Гоголя, Гончарова (особо, конечно, вспоминая его «Обломова»), Грибоедова, Крылова, Некрасова, Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого, Глеба Успенского, Добролюбова, Чернышевского… И, всё же, ссылки на Щедрина у него встречаются не просто особенно часто, а абсолютно преобладают по сравнению с другими классиками. В тематическом указателе к Полному собранию сочинений В. И. Ленина ссылки на басни Крылова занимают полстраницы – почти рекорд, но – почти, потому то ссылки на Салтыкова-Щедрина занимают в указателе около двух с половиной страниц! Не обходил Щедрина в своих трудах и Сталин. Щедрин не звал Русь к топору, но давал пищу не только уму, но и чувствам тех, кто организовывал массы на революционную борьбу против существовавшего антинародного строя за строй народоправия, где будут реализованы принципы, публично провозглашавшиеся Михаилом Евграфовичем: свобода, равноправность и справедливость.

ФИЛОСОФ Василий Розанов (1856–1919) называл Щедрина «ругающимся вице-губернатором», но и честнейший в делах службы вице-губернатор Михаил Салтыков, и пишущий сатиры «надворный советник Н. Щедрин» (литературный псевдоним Салтыкова) были гуманистами. А великий сатирик по природе своей не может быть ругателем, зато он не может не быть великим гуманистом, иначе он не сатирик, а зубоскал! Сердце и ум гуманиста чутки к любой социальной мерзости – на любых «ступенях» социальной «лестницы», хоть в «верхах», хоть в «низах». А если он ещё и одарён острым пером? Что ему остаётся делать, как не обличать ради искоренения им обличаемого? Обличать же и ругать – вещи не только разные, но и прямо противоположные одна другой. Ругают с мелочного зла, обличают в праведном гневе.

Приход в мир Миши Салтыкова пришелся на 1826 год – первый год царствования Николая I и год расправы с декабристами. Молодость – на уже загустевшую николаевскую эпоху с её «апофеозом», поражением в Крымской войне 1854–1855 года. Но большую часть жизни Салтыков прожил при Александре II, в эпоху которого немало лет провёл на государственной службе, достигнув генеральского чина действительного статского советника и создав основную часть своих произведений. Скончался же в шестидесятитрёхлетнем возрасте в 1889 году, уже при Александре III, прожив при нём восемь лет, отмеченных, в частности, выходом в свет «Пошехонской старины». Какой же была Россия, выпавшая на человеческий век сатирика Щедрина?

Одним из его выдающихся современников был поэт и дипломат Фёдор Иванович Тютчев (1803–1873), отнюдь не бичевавший царизм сатирами и склонный к консерватизму и славянофильству. Тем интереснее познакомиться с его интимной оценкой николаевско-нессельродовского Министерства иностранных дел. 23 июля 1854 года Тютчев писал жене Эрнестине, что если бы не был «так нищ», то открыто порвал бы со своим министерством, «этим скопищем кретинов, которые наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости, осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма».

А вот уже и эпоха императора Александра II… В августе того 1867 года, когда царь преступно продал Соединённым Штатам за бесценок бесценную Русскую Америку, опять-таки Тютчев сообщал своей дочери Марии Фёдоровне Тютчевой-Бирилёвой:

«Разложение повсюду… В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию… Вчера я узнал от Мельникова подробность, поистине ошеломляющую. Во время последнего путешествия императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят вёрст между двумя железными дорогами, причём на каждый перегон требовалось двести лошадей, которых пришлось пригнать за несколько сот вёрст и содержать в течение недель в местности, лишённой всего и куда надо всё доставлять. Ну, так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние в триста пятьдесят верст? В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Это баснословно, и, конечно, я никогда не счёл бы это возможным, если бы цифра не была засвидетельствована мне таким человеком, как Мельников, который узнал об этом от одесского генерал-губернатора».

Александр Петрович Мельников был советником придворной конюшенной конторы и тестем Тютчева, так что этим сведениям верить можно. Добавлю, что в то же время английский промышленник Юз получил в возникающем Донецком бассейне от царского правительства бесплатно земельный участок с залежами угля и полмиллиона рублей ссуды. Хорошо, конечно, что уж эти-то полмиллиона пошли на дело. Но почему – Юз? У русского правительства под рукой хватало русских блестящих организаторов и металлургов! Павел Петрович Аносов, его ученик Павел Матвеевич Обухов, ученик Обухова – Дмитрий Константинович Чернов… Это – только гранды русской практической металлургии и металлургической науки того времени. А ведь они были не одиночками-энтузиастами, а лидерами школ, производственных коллективов…

Дополнительно сообщу, что на закупку станков для Адмиралтейских Ижорских заводов казна выделила в 1860 году аж 30 (тридцать) тысяч рублей, на новое оборудование для Кронштадтского пароходного завода – 47,3 (сорок семь и три десятых) тысячи рублей. И «целых» 19 тысяч рублей было затрачено на сооружение полигона для испытания отечественных плит на Волковом поле рядом с Ижорскими заводами…

В России тогда было более ста тысяч помещиков. Средний помещик владел примерно шестьюстами десятинами при цене десятины в среднем 70 рублей. Итого – сорок две тысячи рублей. То есть, при явно выявившемся отставании от передового мирового уровня судостроения, администрация Александра II выделила на ликвидацию разрыва сумму, не составлявшую стоимости и трёх поместий средней руки! Если учесть, что, крупнейшим российским помещиком была сама царская фамилия, в распоряжении которой имелось 860 тысяч ревизских душ и более 9 миллионов десятин земли в двадцати губерниях, то… Впрочем, дальнейшие подсчёты предоставляю самому читателю.

В щедринской «сказке» с названием «Пропала совесть», которую не мешало бы прочесть нынешним помпадурам и «царям» (хотя чего там – в коня ли корм!) читаем: «Пропала совесть. По-старому толпились люди на улицах и в театрах; по-старому они то догоняли, то перегоняли друг друга; по-старому суетились и ловили на лету куски, и никто не догадывался, что чего-то вдруг стало недоставать и что в общем жизненном оркестре перестала играть какая-то дудка. Многие даже начали чувствовать себя бодрее и свободнее. Легче сделался ход человека: ловчее стало подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать… Ничто не огорчало…, ничто не заставляло задуматься; и настоящее, и будущее – всё, казалось, так и отдавалось… в руки счастливцам, не заметившим о пропаже совести».

Это – сразу и о николаевской, и о двух александровских Россиях, в которых жил Щедрин. Можно, конечно возразить – не все ведь были тогда такими, и не всё было таким уж беспросветным. Что ж, скажем, русская культура эпохи Николая I была, вне сомнения, великой. В ту эпоху жили не только Пушкин, Лермонтов, Крылов, Гоголь, Тютчев, но и поэт Алексей Кольцов (1809–1842), композиторы Михаил Глинка (1804–1857) и двойной тёзка Пушкина – Александр Сергеевич Даргомыжский (1813–1869), художники Орест Кипренский (1782–1836), Карл Брюллов (1799–1852), Павел Федотов (1815–1852), актёры Павел Мочалов (1800–1848) и Михаил Щепкин (1788–1863)… В николаевскую эпоху начинали формироваться Крамской, Мусоргский… Однако велика ли была в том заслуга императора Николая и николаевского государства? Напротив, сколько талантов николаевская эпоха, так или иначе, прибила и даже сгубила.

Можно дать не менее выдающийся, чем «николаевский», ряд современников Щедрина – деятелей русской культуры и российских учёных времён Александров II-го и III-го. Один русский химик-органик Николай Николаевич Зинин (1812–1880) чего стоит – выдающийся немецкий химик А. Гофман называл его «Великим мастером химической науки». Было, было чем гордиться! Но в целом Россия XIX века представляла собой всё более больное общество. Михаил Евграфович понимал это и как гражданин Отечества, и как сатирик Щедрин, и как реальный крупный администратор Салтыков. Он распознавал общественные недуги не только по внешним, но и по скрытым их симптомам.

У Василия Розанова хватило ума сравнить Михаила Евграфовича с гоголевским Собакевичем – тот, мол, тоже был всем недоволен. Розанов писал о «гениальном в ругательствах Щедрине», обнаруживая при этом всего лишь свой невеликий интеллектуальный и человеческий калибр. А вот великий русский естествоиспытатель физиолог Иван Михайлович Сеченов (1829–1905) на юбилейном обеде в честь Сергея Петровича Боткина (1832–1889) сказал: «Господа! Вы чествуете великого диагноста в медицине, но не забудьте, что в нашей среде находится теперь другой, не менее великий диагност – это всеми уважаемый диагност наших общественных зол и недугов, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин». А великий драматург Александр Николаевич Островский (1823–1886) называл Щедрина пророком и видел в нём «страшную поэтическую силу».

ГОНЧАРОВ, правда, сетовал, что Салтыков-Щедрин «пишет слюнями бешеной собаки», но для автора «Обломова» такой взгляд на Щедрина объясним – последний был либералу Гончарову, всё же, не по росту. Щедрин не любил либералов, а они не любили Щедрина. Есть выразительная картина Ильи Ефимовича Репина «17 октября 1905 года». Великий художник нередко выявляет суть изображённого им события лучше, ёмче, глубже и точнее, чем капитальная историческая монография, и картина Репина в этом отношении просто-таки поражает. На щедро сдобренном красным цветом полотне (красные ленты, стяги, дамские шляпки и платья, букеты) изображены толпы на столичной площади, ликующие по поводу издания царского манифеста от 17 октября 1905 года. Но кто ликует? У картины три композиционных центра, образующих треугольник: вознесённый на руках над головами интеллигент в сюртуке и белой манишке, размахивающий сломанными ручными кандалами; в левом углу курсистка в чёрном платье и круглой шапочке и за ней – юная гимназистка в огромной красной шляпе, а также задумчивый («неужели дожил?») высоколобый, бородатый господин… Третий центр – три мальчика-гимназиста в правом углу, что-то кричащие или поющие.

Полотно заполняют студенты, чиновники, гимназисты, восторженные дамы, купцы, приказчики… При этом выражение лиц у них до убийственного карикатурно – это не большая человеческая радость, не подлинное счастье, а слепая экзальтация. Чем-то эти манифестанты с нелепо раскрытыми ртами напоминают фигуры Босха и ещё – «Слепых поводырей слепых» Брейгеля, особенно – обнявший младшего гимназиста гимназист постарше в тёмно-синей форменной тужурке. Репин – даже независимо от его личных намерений – создал обобщённый портрет настроений тогдашнего российского «общества» – не общества, ибо на полотне нет ни одного рабочего, крестьянина, матроса, а именно «образованного» «общества». Здесь можно говорить о художественном приговоре слепой и в начале ХХ века, и в «катастроечные» годы, и в начале XXI века российско-россиянской интеллигентщине, легко поддающейся на провокации хоть Витте, хоть Ельцина, хоть его преемников…

Так вот, всё тот же Василий Розанов, описывая картину Репина, заявлял, что поющий чиновник на картине начитался-де Салтыкова-Щедрина. Может, кто-то в той толпе Щедрина и читал – его читали тогда, так или иначе, все. Ну и что? Читать, и делать верные выводы, приводящие к верным действиям – две (как говорили в Одессе тогда, когда там царили не бандéры, а бéндеры) большие разницы. Розанов Щедрина читал, а Ленин – осмыслял и сопереживал. В итоге Розанов Октябрь 1917 года не принял, а Ленин его совершил.

Неумные современники Щедрина считали, что он имеет привычку видеть все в чёрном свете. Однако он видел всё в его истинном цвете, не надевая ни тёмные, ни розовые очки. Однажды в разговоре с Некрасовым он сказал о петербуржцах: «Куда ни пойдёшь – видишь одни морды, на которые так и хочется харкнуть. Тупоумие, прилизанная мелочная подлость…». Но что делать, если столичный петербургский «бомонд» таким и был? И что делать, если таков и нынешний столичный московский «бомонд»… В ранее упомянутой сказке «Пропала совесть» Щедрин описывает злоключения совести, от которой все, к кому она попадает, стремятся избавиться – очень уж с ней неудобно и кабатчику, и хожалой держиморде, и прочим. В итоге совесть попадает к неповинному русскому младенцу, и вот как заканчивает свою сказку-притчу Щедрин: «Растёт маленькое дитя, а вместе с ним растёт в нём и совесть, и будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нём большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварство, и насилие, потому что совесть будет неробкая и захочет распоряжаться всем сама».

Это что – зоилом, мизантропом, очернителем, ругателем написано? Слюнями бешеной собаки? Или это написано убеждённым, непримиримым поборником Добра, мечтающим, чтобы оно, наконец, обрело крепкие неробкие кулаки против Зла?

Эх, господа!!!

Кандидат филологических наук Арсений Замостьянов, сообщая в журнале «Историк», что Щедрин «вдохновенно изобретал удивительные неологизмы» вроде «белибердоносец», «душедрянствовать», «рылобитие», «пенкосниматель», почему-то считает, что они «неизменно вызывают комический эффект».

Ну, кому как…

У человека, имеющего в душе подлинную гражданскую страсть и не приемлющего свинцовые мерзости дурацкой жизни, щедринские неологизмы вызывают чувство отнюдь не комического негодования относительно тех и того, к кому и к чему эти неологизмы относятся. Выше приведенные прочно в русский язык, увы, не вошли, зато обогатили нашу литературную речь щедринские «головотяпство», «злопыхатель», «мягкотелый»… И ещё одно словечко: «благоглупости», позднее излюбленное у Ленина. Причём все эти удивительно сочные неологизмы неизменно бьют в болевые точки любого несуразного социума. В том числе – и того «россиянского» и мирового социума, в котором властвуют современные душедрянствующие белибердоносцы.

Их интеллектуальная холуйствующая обслуга в РФ отрицает советскую оценку Салтыкова-Щедрина как революционного демократа, тщась оторвать его от Белинского, Добролюбова, Чернышевского, и даже Некрасова. Но это лишь лишний раз доказывает, что нынешние душедрянцы боятся в Щедрине того подлинного демократизма, который в условиях белибердоносного социума не может не быть по сути своей именно революционным. Революционным не в смысле битья окон в хоромах олигархов и чиновников-коррупционеров или выворачивания булыжников из мостовой для строительства баррикад – они сегодня ни к чему, а революционным в смысле деятельного неприятия того без совестного строя вещей, который оскорбляет любого честно думающего и честно чувствующего гражданина. Да, и сегодня в краю родных осин и «берёзового ситца» есть немало именно их – честных и думающих. При этом если не думающие, то честные даже численно, скорее всего, преобладают. Но не они определяют сегодня ситуацию.

НЕ ПРИХОДИТСЯ сомневаться, что более гнусных и подлых времен, чем нынешние, Россия ещё не знала. Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин как-то говаривал в том смысле, что это ещё ничего, что за рубль дают полтинник – будет хуже, когда за рубль будут давать в морду. За нынешний набиулинский «рубль» никто и в морду не даст – не стоит труда! В морду дают за то, что ты не только русский, но советский русский, что любишь Советскую Родину, что хочешь жить стоя, а не умирать на коленях. Да просто за то, что ты болеешь душой за больное Отечество и желаешь выявлять современные общественные пороки и язвы так же безжалостно и страстно, как это делал Салтыков-Щедрин.

Что интересно…

Даже в николаевской России были возможны написание и публичная постановка грибоедовского «Горя от ума», гоголевского «Ревизора»… Был возможен Белинский, хотя и исключавшийся за драму «Дмитрий Калинин» из университета и умерший в тридцать семь лет от туберкулёза. В александровской России были возможны Добролюбов, хотя и скончавшийся в двадцать пять лет, Чернышевский, хотя и попадавший в Петропавловку и ссылавшийся в Сибирь… И были возможны сатиры Щедрина, хотя начал он с того, что за повесть «Запутанное дело» в 1848 году, в 22 года, был «за вредный образ мыслей» сослан служить в Вятку.

То есть, даже царизм не рисковал тотально исключать из публичной общественной жизни остро критическую мысль, выявляющую прогнивший характер социального бытия России. И эта мысль, эта критика, несмотря на все препоны, имела массовое хождение и, соответственно, массовое влияние. А это создавало будущие условия для излечения общества.

Не без усилий предтеч, среди которых был и Щедрин, наступила советская эпоха. Она широко публиковала и ценила Щедрина. И ценила не потому лишь, что он беспощадно обнажал пороки ушедшей царской России, а ещё и потому, что его сатира была направлена вообще против глупости, лености, корыстолюбия, мздоимства, лихоимства, благоглупостей, пенкоснимательства, душедрянства, против социальной и нравственной несвободы и несправедливости. В борьбе социалистической России против всего этого, в борьбе за нового человека с неробкой совестью хозяина своей страны, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин был мощным союзником Советской власти.

А что мы имеем ныне?

В «Кузине Машеньке» из щедринских «Благонамеренных речей» некто Промптов вещал: «…Сатирами заниматься никто не препятствует. Вот только касаться – этого, действительно, нельзя…

Будь сатириком, но не касайся».

«Критикуй, но не касайся», – вот что написало у себя на лбу наше бездарное время-времечко. Времечко, боящееся беспощадной к белибердократии критики в лоб как чёрт ладана, как тараканы – света. Щедрин писал: «Ежели общество лишено свободы, то это значит, что оно живёт без идеалов, без горения мысли, не имея ни основы для творчества, ни веры в предстоящие ему судьбы».

Ныне глобализуемый разного рода белибердо-бильдербергами мир, и РФ тоже, живут одним днём. Живут без идеалов, без горения мысли, не имея ни основы для творчества, ни веры в умное, честное, устойчиво справедливое будущее. И, значит – по Салтыкову-Щедрину – мир, и РФ тоже, лишены укрепляющей и возвышающей человека свободы.

Э, господа?

СЕГОДНЯ многое из того, что высмеивал и обличал Щедрин, в край родных осин вернулось, и поэтому Щедрина надо вновь и читать, и осмыслять. Но – не только как сатирика-патриота, но и как патриота-мыслителя с широким взглядом на историю. Скажем, в 1880 году Михаил Евграфович путешествовал по Германии и там случайно познакомился с белобрысым юношей, принятым им вначале по виду за «скитальца из котельнического уездного училища». Но услышал он в ответ: «Я сольдат; мы уф Берлин немного учим по-русску… на всяк слючай!»

Щедрин писал: «Мы, русские, с самого Петра I усердно «учим по-немецку» и всё никакого случая поймать не можем, а в Берлине уж и теперь «случай» предвидят и учат солдат «по-русску». Писал Щедрин тогда и так: «Берлин скромно стоял во главе скромного государства. Милитаристские поползновения существовали, …но они казались столь безобидными, что никому не внушали ни подозрений, ни опасений, хотя под сению этой безобидности выросли Бисмарки и Мольтке… Лучшее право старого Берлина на общие симпатии заключалось в том, что никто его не боялся, никто не завидовал и ни в чём не подозревал, так что даже Москва-река ничего не имела против существования речки Шпрее. В настоящее время всё радикально изменилось. Застенчивость сменилась самомнением, политическая уклончивость – ничем не оправдываемой претензией на вселенское господство».

Наблюдение, не сказать, чтобы имеющее лишь исторический интерес. Причём – как для русских, так и для немцев, с которыми русских хотя два раза и стравливали, но с которыми можно и нужно взаимовыгодно сотрудничать в интересах не только двух народов, но и всей Европы, всего мира…

Михаил Евграфович оставил нам в очерках «За рубежом» в качестве «информации к размышлению» и знаменитый «Разговор мальчика в штанах и мальчика без штанов», о чём тоже не мешает напомнить (текст Щедрина дан курсивом). Началось всё тем, что посреди «шоссированной улицы немецкой деревни» вдруг «вдвинулась обыкновенная русская лужа», из которой выпрыгнул русский «мальчик без штанов» для разговора с немецким «мальчиком в штанах».

Хозяин, протягивая руку, приветствовал гостя:

– Здравствуйте, мальчик без штанов!

Мальчик без штанов, на руку внимания не обратив, сообщил:

– Однако, брат, у вас здесь чисто!

Хозяин был настойчив:

– Здравствуйте, мальчик без штанов!

– Пристал, как банный лист… Ну, здравствуй! Дай оглядеться сперва. Ишь ведь как чисто – плюнуть некуда!

Мальчика в штанах интересовало многое. Спросил он, естественно, и отчего русский мальчик ходит без штанов. Ответ для немца был не очень-то понятным:

– У нас, брат, без правила ни на шаг. Вот и я без штанов, по правилу, хожу. А тебе в штанах, небось, лучше?

Мальчик в штанах отвечал:

– Мне в штанах очень хорошо. И если б моим добрым родителям угодно было лишить меня этого одеяния, то я не иначе понял бы эту меру, как в виде справедливого возмездия за моё неодобрительное поведение.

– Дались тебе эти «добрая матушка», «почтеннейший батюшка» – к чему ты эту канитель завел! У нас, брат, дядя Кузьма намеднись отца на кобеля променял! Вот так раз!

Мальчик в штанах ужаснулся:

– Ах, нет! Это невозможно.

Поняв, что «слишком далеко зашёл в деле отрицания», русский мальчик успокоил нового знакомого:

– Ну, полно! это я так… пошутил! Пословица у нас есть такая, так я вспомнил.

– Однако, ежели даже пословица… ах, как это жаль! И как бесчеловечно, что такие пословицы вслух повторяют при мальчиках.

Немец заплакал, а русский ухмыльнулся:

– Завыл, немчура! Ты лучше скажи, отчего у вас такие хлебá родятся? Ехал я давеча в луже по дороге – смотрю, везде песок да торфик, а всё-таки на полях страсть какие суслоны наворочены!

– Я думаю, это оттого, что нам никто не препятствует быть трудолюбивыми. Никто не пугает нас, никто не заставляет производить такие действия, которые ни для чего не нужны … Мы стали прилагать к земле наш труд и нашу опытность, и земля возвращает нам за это сторицею.

Долго говорили ещё мальчики: немецкий – разумно, русский – задиристо:

– Да, брат немец! про тебя говорят, будто ты обезьяну выдумал, а коли поглядеть, так куда мы против вас на выдумку тороваты!

– Ну, это ещё…

– Верно говорю. Слыхал я, что ты такую сигнацию выдумал, что хошь куда её неси – сейчас тебе за неё настоящие деньги дадут?

– Конечно, дадут настоящие золотые или серебряные деньги – как же иначе?

– А я такую сигнацию выдумал: предъявителю выдается из разменной кассы… плюха! Вот ты меня и понимай!

Тут Щедрин пометил: «Мальчик в штанах хочет понять, но не может». А русский мальчик без штанов продолжал:

– У нас, брат, шарóм покати, да зато занятно…

– Что же тут занятного… «Шарóм покати»!

– Это-то и занятно. Ты ждёшь, что хлеб будет – ан вместо того лебеда. Сегодня лебеда, завтра лебеда, а послезавтра – саранча, а потом – выкупные подавай! Сказывай, немец, как бы ты тут выпутался?

Не сразу, но немец ответил:

– Я полагаю, что вам без немцев не обойтись!

– На-тко, выкуси!

– Опять это слово! Русский мальчик! Я подаю вам благой совет, а вы затвердили какую-то глупость, и думаете, что это ответ. Поймите меня. Мы немцы, имеем старинную культуру, у нас есть солидная наука, блестящая литература, свободные учреждения, а вы делаете вид, как будто всё это вам не в диковину. У вас ничего подобного нет, даже хлеба у вас нет, – а когда я, от имени немцев, предлагаю вам свои услуги, вы отвечаете мне: выкуси! Берегитесь, русский мальчик! это с вашей стороны высокоумие, которое положительно ничем не оправдывается!

Но «мальчик без штанов» видел иное:

– Только жадность у вас первого сорта, и так как вы эту жадность произвольно смешали с правом, то и думаете, что вам предстоит слопать мир. Все вас боятся, никто от вас ничего не ждёт, кроме подвоха. Есть же какая-нибудь этому причина?

– Разумеется, от необразованности. Необразованный человек – всё равно, что низший организм, а чего же ждать от низших организмов?

– Вот видишь, колбаса! Тебя ещё от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!

– «Колбаса», «выкуси»! – какие несносные выражения! А вы, русские, ещё хвалитесь богатством вашего языка! Между тем дело ясное. Вот уже двадцать лет, как вы хвастаетесь, что идёте исполинскими шагами вперёд, и что же оказывается? – что вы беднее, нежели когда-нибудь…, что никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни на вашу дружбу, ни на вашу неприязнь.

Как всё это мучительно напоминает что-то очень знакомое…

А?

Вот то-то и оно!

И ПОСЛЕДНЕЕ… Конечно, наиболее важной для нас, ныне живущих в очень больном и обкорнанном, но, всё же, Российском государстве, надо считать щедринскую «Историю одного города». В её финале, в результате якобы кипучей деятельности белибердоносных «преобразователей» на город Глупов из грозных туч надвинулось некое «оно». «Оно близилось, и по мере того, как близилось, время останавливало бег свой». «Оно пришло», после чего «история прекратила течение своё».

Это – пророческое предостережение не властителям, а народам. История первого «триколорного» «города Глупова» – николаевско-александровской России, прекратила течение своё в октябре 1917 года, но история России единой и неделимой не прекратилась, а обрела могущество под Красным знаменем с Серпом и Молотом – символами раскрепощённого Труда. История же второго «триколорного» «города Глупова», в который уже треть века превращают Россию, может действительно прекратиться – если иметь в виду историю великой державы, созданной многовековыми усилиями лучших сил народа.

В «щедринском» номере журнала «Историк» – он стоит того, чтобы к нему возвращаться и возвращаться – Евгений Тростин в статье «Пять главных книг», начинающейся с разбора как раз «Истории одного города», вышедшей в свет в 1870 году, пишет: «В «Вестнике Европы» критической статьёй отозвался на роман Алексей Суворин…».

Здесь цитату придётся прервать, чтобы напомнить: знаменитый буржуазный журналист и издатель Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) начинал как либерал, а кончил издателем одиозного «Нового времени» – органа реакционных дворянских и бюрократических кругов, который Ленин назвал «образцом продажных газет».

Так вот, Суворин, как пишет Е. Тростин, «атаковал Салтыкова-Щедрина с неожиданной стороны: ему показалось, что в «Истории одного города» глуповцы («народная масса») вышли отвратительными «бессмысленными идиотами» даже по сравнению с карикатурными градоначальниками…» «То есть писатель, – продолжал Е. Тростин, – создал несправедливую карикатуру не на власть, а на простонародье», и далее: «Во многом Суворин был прав: Салтыков-Щедрин не идеализировал народ, не противопоставлял его «злонравной власти», как это делалось в демократических кругах. В его сатирической логике осмеяния были достойны все».

Так ли это?

И так, и не так!

Во-первых, сам Щедрин, отвечая на упрёки Суворина в том, что он якобы глумится над народом, пояснял, что Суворин «не отличает народа исторического, то есть, действующего на поприще истории, от народа, как воплотителя идеи демократизма»». Разница здесь действительно есть.

Во-вторых же…

Однажды попалась на глаза мысль о том, что есть как бы два английских народа, отличающихся один от другого даже внешне – приземистый, корявый плебс, простонародье, и стройная, сухощавая и элегантная аристократия… Не знаю, так ли это в Англии, но давно пришёл к убеждению, что в русском народе – причём, и в самой толще его народной массы, и, особенно, в верхних его слоях, вот уж точно есть два принципиально отличающихся один от другого народа – народ Ивана-да-Марьи и народишко Ванек-и-Манек…

Первый народ бил чужеземцев, второй лизал им пятки. Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй – похабные частушки. Первый в тяжёлую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй – ловчил. Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый… А первый шёл за тридевять земель – не завоёвывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Так было до времён Щедрина, во времена Щедрина и позднее, так оно получается и ныне. Эти два народа обычно смешивали, и по сей день смешивают, а оттого путаются в исторических оценках. Свершения и величие народа Ивана-да-Марьи распространяют также на народишко Ванек-и-Манек, а пороки и ничтожество народишка Ванек-и-Манек приписывают и народу Ивана-да-Марьи. Так вот, история города Глупова, в немалой мере – да – отражает многовековую историю, но историю не России как уникально восхищающего мощного цивилизационного явления, устремлённого к народовластию, а социально-идиотическую историю ванько-маньковской Расеи с её ванько-маньковской «элитой».

Михаил же Евграфович Салтыков-Щедрин и сам принадлежал к народу Ивана-да-Марьи, и писал свои сатиры для того, чтобы этот народ с неробкой совестью стал распоряжаться в своём Отечестве всем сам. А бичевал он народишко Ванек-и-Манек, не отделяя его от бездарного «руководства» «города Глупова». Сейчас вновь наступило время Ванек-и-Манек всех сортов – от «офисного планктона» до вальяжных миллиардеров. Иваны-да-Марьи в России-то ещё есть, и, надо надеяться, в количествах как необходимых, так и достаточных для творческого преобразования России. Однако, как уже было сказано, не они определяют сегодня ситуацию.

Поэтому Салтыков-Щедрин сегодня злободневен и нужен нашему времени так же, как и тогда, когда догнивала и заканчивалась история первого города Глупова – первой триколорной России. Он не был революционером, но он революционизировал умы и души лучших людей народа. И они повели народные массы к обществу торжествующей неробкой Совести. Жаль вот только, что ныне впору начинать всё сначала, хотя…

Хотя точнее будет сказать, что надо продолжать… Со времён Щедрина Российское государство, высшей формой которого стал Союз Советских Социалистических Республик, прошло, всё же, огромный исторический путь, и этого, как ни крути, со счетов мировой и российской истории не сбросишь. И хотя мы не раз на этом пути спотыкались, а сейчас и вовсе, то и дело, тычемся носом в грязь, мы сохраняем свой цивилизационный шанс. Россия всё еще может его реализовать, если верно усвоит полученные ей уроки. Если вновь отдаст себя в руки тех, кто не отринул в себе совесть, и вновь начнёт строить советскую социалистическую Державу, где совесть будет неробкая, и будет распоряжаться всем сама. В этой, всё ещё возможной, Державе Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина вновь будут изучать в школах, а сам он будет занимать своё законное место в ряду великих гуманистов – борцов за мир без неправды, коварства и насилия.