В XXI-ом веке на фоне внешнеполитического курса России в целом на сближение с Западом и проведения внутренней политики, по существу, в соответствии с культурной концепцией западничества, российская властная элита обратила внимание на необходимость практического обеспечения национальных интересов, включая суверенитет. Этому в значительной степени способствовали давление Евросоюза, США и НАТО на постсоветское пространство, сепаратизм и террористическая деятельность на территории страны, утрата экономической независимости, вследствие деградации структуры производства и технологического регресса. В сложившейся ситуации после 2012 г., в официальной политике появились признаки опоры на историческую память. Исторические аргументы стали использоваться в качестве источников ценностной легитимации[1]. Попытка Запада, используя бандеровский нацизм, окончательно колонизировать Украину, сделать её оружием для дальнейшего ослабления России к середине второго десятилетия критически обострила проблему гражданской идентичности и патриотического воспитания. Кризис в этой сфере в постсоветский период получил наглядность, когда в 2022-м году в ответ на объявленную частичную мобилизацию 300 тыс. человек для участия в СВО порядка 700 тыс. граждан выстроились спиной к Родине на пограничных контрольно-пропускных пунктах. При этом наличие добровольцев и в основном общественная поддержка СВО в целом не снимает проблему гражданской идентификации.
Однако патриотизм невозможно ввести указом или призывом. Патриотизм – не идея. «Патриотизм — одно из наиболее глубоких чувств, закреплённых веками и тысячелетиями обособленных отечеств…», — писал Ленин В.И.[2]
Любовь к Родине основана на двух началах. Первое – качество жизни в стране, комфортность бытия, когда удовлетворяются интересы личности, прежде всего, базовые потребности и стремление обретения социальной значимости. Второе – осознание национальной культурной идентичности и самобытности своего народа, уважение к его культуре и истории, осознание правоты и перспективы исторического пути своего народа, принятие духовных ценностей национальной культурной традиции и смысла бытия в систему личных ценностей и, в конечном итоге, ощущение личной сопричастности не только к настоящему, но и к прошлому, и к будущему народа. Второе начало много важнее первого, поскольку комфортную жизнь можно обрести и в другой стране.
Таким образом, подлинный патриотизм возникает на основе национальной самоидентификации. Для этого необходим объединяющий смысл бытия, общие ценности существования и развития, которые связаны с порождением и следованием некоторой культурной традиции[3].
Осознание себя хозяевами своей страны, членами целостной общности строителей коммунизма, ощущение гражданами заботы государства во всех аспектах жизнедеятельности сформировало патриотизм в СССР. Советский человек был участником великого творения светлого будущего, открывающего благоприятную перспективу всему человечеству. Это созидание воплощалось в конкретных стройках социализма, достижениях мирового уровня во всех сферах жизнедеятельности, в том числе в развитии технико-технологической оснастки бытия и питалось большим энтузиазмом масс, который по мнению автора «Большой советской экономики» А. Сафронова, недооценён в истории советской экономики. Советский человек был победителем фашизма, покорителем пространств, ускорителем времени, «укротителем огня», открыв человечеству путь в космос. СССР надёжно противостоял агрессии США, побеждал и в спорте, и в балете.
Объединяющим началом целеустремлённой деятельности были идеи советской цивилизации, а патриотизм являлся естественным следствием принятия этих идей обществом, как драгоценного духовного достояния и руководства к действию. Он воспитывался и возникал на основе положительного восприятия национальной истории и успешного созидания благоприятного будущего.
Генетически духовная основа советской цивилизации происходила из русской культурной традиции поиска высших смыслов бытия, стремления к справедливости, уважения ценности труда. Черты этой традиции: духовная устремлённость, соборность, терпимость, гуманизм (для русского внешний мир – добро) — определяют её объединительный потенциал для различных культур, этнических и религиозных традиций. В советской идентичности русская культурная традиция получила своё высшее до сего дня развитие, воплотившись в великой духовной гуманистической идее коммунизма с опорой на научно-технический прогресс в коэволюции с природой, во всебратстве людей, в жертвенной взаимопомощи, во всеобщем справедливом труде. Традиция соборности, общинности вышла из деревни и обрела себя в трудовых коллективах промышленных и других предприятий, и в конечном итоге общинный дух связывал воедино уже всё советское общество[4]. В советской цивилизации возникла сущность «коллектив», «трудовой коллектив», как ценность и как субъект социальных отношений. Коллектив служил, прежде всего, не подавлению личности или контролю власти над людьми, как спекулятивно пытаются представить критики советской цивилизации, а средой для упражнения в самоограничении личности в интересах других людей, в общих интересах и тем самым средой для духовного возвышения. В коллективе осуществлялось преумножения личных потенциалов. Через 35 лет постсоветской истории на уровне персональной памяти граждане России чаще всего с ностальгией вспоминают именно отношения между людьми. В советской цивилизации христианский призыв любить ближнего и православная мораль духовного возвышения были реализованы в социальном проекте строительства социализма, обрели материальное и правовое обеспечение.
Защищая и развивая Родину, советские граждане оберегали и развивали свой образ бытия, сохраняли смысл и значение жертв народа, принесённых во имя будущего своих потомков, как своё продолжение и продление во времени.
Формирование самосознания, самоидентификации общества имеет успех только на положительных нарративах своей истории. Советская политика сумела сформировать коллективную историческую память и исторические нарративы, как целостный процесс развития, достижений и преодолений на протяжении веков. Классовая борьба в этих нарративах присутствовала, но не как доминирующий, а сопутствующий объективно существовавший фактор, успешно снимаемый в процессе развития народа. В фокус исторического внимания он попал в нарративах, относящихся к началу XX-го века, вследствие предельно обострившихся классовых противоречий, разрешение которых привело к революции, интервенции мирового империализма и Гражданской войне. В конечном итоге разрешение этих противоречий обернулось победой народа и привело к подъёму на качественно более высокий уровень его существования. Жертвы народа, принесённые для становления социализма, выглядели до 1991 года не напрасными. Уже в конце 30-х годов нарративы исторической школы М.Н. Покровского, имевшие яркую классовую окраску, были скорректированы в сторону преемственности истории царской и Советской России. В послевоенный период на первые позиции вышла школа А. М. Панкратовой. Её последователи настолько увлеклись «объективизмом», что их нарративы пришлось корректировать в другую сторону, как слишком либерально-буржуазные, утрачивающие смысл истории.
Советский исторический нарратив отличался сильной идеологической связностью и устойчивостью. Уничтожая СССР и социализм, контрреволюционеры во главе с буржуазными либералами-западниками должны были приложить большие усилия, чтобы разрушить советскую самоидентификацию общества. В конце 80-х годов прошлого века общественное сознание было загружено мифами об «ужасах» советского периода, начиная от репрессий и кончая дефицитами и очередями в 80-е годы. Революционные события были представлены, как переворот, осуществлённый большевиками на деньги из-за рубежа, как трагедия разрушения страны. Объективные трудности и ошибки советского руководства представлялись спекулятивно и их последствия гиперболизировались. Искажению и осуждению подвергались как методы проведения политики, так и её результаты. Например, по утверждению даже в нынешнем году одного из руководителей ВГТРК А. Медведева, индустриализация в СССР в 30-е годы была проведена американскими инженерами. Для разрушения советского исторического нарратива использовался весь арсенал методов манипулирования общественным сознанием, включая мифы и символы. Идеолог перестройки А.Н. Яковлев признавался, что для ликвидации социализма был разработан план: «авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» — по революционаризму вообще»[5]. К решению этой политической задачи было подключено искусство и церковь.
Одним из основных негативных нарративов является тема «сталинских репрессий». А. Солженицын шокировал общественность абсурдной оценкой в 43 млн пострадавших. В настоящее время общепризнаны данные, подтверждённые документально. Они в несколько раз меньше оценок историков, осуждавших репрессии с началом антисоветской пропаганды. В период 1921 – 1953 (1-е полугодие) гг. число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления составило 4,06 млн человек, в том числе приговорены к высшей мере – 799,5 тыс. человек[6]. По другим данным, в период 1930-1940 гг. в СССР было 581 заключённый на 100 тыс. человек населения, в период демократического разгула в России в 1992-2002 гг. – 646 заключённых, в США в этот же период – 630 заключённых на 100 тыс. человек[7].
Под давлением официального политического негативного нарратива у некоторой части общества актуализировались и спровоцировались негативно интерпретируемые личные воспоминания и обиды, заслонившие объективные исторические обстоятельства, недавние смыслы существования и общую картину исторического прогрессивного движения страны.
Генерация негативных впечатлений о советском прошлом и их закрепление в актуальном общественном сознании продолжилась и в начале нового века. К ним относятся и перезахоронение в России праха А. Деникина, И. Ильина, И. Шмелёва (примечательно, что останки И. Бунина и Н. Бердяева, принявших советской гражданство, будучи в эмиграции, остались за рубежом), и официальное подтверждение возложения на СССР чужой вины за расстрел поляков в Катыни, и, ставшие мемом в социальных сетях «галоши», и негативная оценка национальной политики большевиков во главе с Лениным, якобы заложившим «бомбу», которая взорвала отношения России и Украины почти через 100 лет, и киноподелки типа «Мумии».
В то же время, как было отмечено выше, культурная советская традиция корнями уходит в русскую культурную традицию и является её гармоничным развитием. Оказалось, невозможно её просто соскоблить с русского национального самосознания, как натянутую на него оболочку. Пришлось советское выкорчёвывать вместе с русским. Тем более, что это осуществлялось под руководством западных цивилизаторов, которым русское, может быть, чуть менее страшное, чем советское, но, по существу, такое же чуждое. На выжженном поле высоких смыслов проросли примитивные идеи гедонизма и эгоизма, монархическая и церковная архаика. «В буржуазно-классовой интерпретации его (Русский мир – Д.Т.) будто обокрали, обкорнали со всех сторон, лишили напряжённой духовной работы во имя преображения Родины… И стал вдруг этот Русский мир каким-то странным, половинчатым, обнищавшим, неполным. А значит, и не победным!» — написал Г.А. Зюганов.
В рамках настоящей работы не стоит задача разоблачения негативной политической мифологии о советском прошлом. Здесь важно обратить внимание, что столкновение советского нарратива с новыми историческими нарративами, попытка «перепрошить» коллективную память привели к когнитивному диссонансу в общественном сознании. Общество утратило осознание своей исторической правоты, восприятия себя победителями и творцами. «Русский человек не может полюбить жизнь прежде её смысла. Когда утрачивается смысл, выходящий за пределы материального бытия, он не хочет трудиться над общественным и личным благоустройством»[8]. «Утратив цель и смысл бытия, российской душе трудно, непривычно (и даже неприлично) истово заботиться о нуждах тела, — пишет А. Неклесса — Трудно обустраивать мир, в котором нет великих далей… отсюда, по-видимому, мелкость обсуждаемых в России тем и замыслов… их показной экономизм – симулякр, скрывающий нищету и растерянность голого прагматизма»[9]. Добавим, что в этом кроется и метафизическая причина низкой инновационной и в целом творческой активности в обществе.
Потеря положительной, национальной самоидентификации таким образом, породила угрозы самой основе существования общества и народа, как субъекта мировых отношений и исторического процесса. Философ и социолог А. Зиновьев, переосмыслив в изгнании Советский опыт и его смысл, в своей последней работе «Фактор понимания» написал: «В посткоммунистический период устремлённость в будущее исчезла как социально значимое явление, зато усилилась устремлённость в прошлое. А это путь к угасанию России».
Сегодня политическое руководство России пытается продвигать консервативно-традиционную модель самоидентификации. Для этого в информационном пространстве формируются соответствующие исторические нарративы, в которых частично реабилитирована советская история, прежде всего, то, что касается Великой Отечественной войны и противостояния с Западом. Однако в целом преемственность с советской цивилизацией не осуществляется, т. к. не признаётся, что в условиях советской цивилизации был достигнут высший уровень развития культурной традиции народа, раскрытие его творческого потенциала, не признаются основы успеха – социализм и советская власть. Напротив, во внутренней политике сохраняются существенные черты западной либерально-буржуазной модели, прежде всего в экономических отношениях, которая сегодня камуфлируется декларациями о традиционных ценностях.
Обуржуазенная консервативно-традиционная модель (или квази консервативно-традиционная) предполагает опору в практической политике на институт церкви, формирование квазисословности, управление через авторитарную административно-бюрократическую вертикаль во главе с диктатором, декларацию традиционных культурных ценностей, но лишь декларацию, воспитание дисциплины в форме подчинения власти, патриотизм, но прежде всего, как подчинение власти. Эту модель точнее называть формально-архаичной, поскольку возвращает к традиции в уже изжитой форме.
Такой проект самоидентификации не имеет перспективы, и не снимает угрозы, связанные с потерей или расщеплением самоидентификации. Во-первых, либерально-буржуазная самоидентификация, как было отмечено выше, не прижилась в России и обеспечить её безопасность не может. Кроме того, традиционно-консервативная и западная либерально-буржуазная ценностные системы не полностью совпадают и не позволяют сформировать целостную культурную самоидентификацию подавляющего большинства общества. Во-вторых, консервативно-традиционную модель самоидентификации реализовать невозможно в условиях современных социально-экономических и производственных отношений, в условиях, с одной стороны, осуществляющейся информационной, просветительской революции, а, с другой, внедрения в культурное пространство, включая социальные институты, многих конфессий. Также невозможно проигнорировать культурные, прежде всего, духовные и социальные, достижения советской цивилизации.
Пожалуй, современной формой квази консервативно-традиционной модели внутреннего общественного устройства может быть модель эксизма (исключение подавляющего большинства общества из процессов управления, принятия решений, ограничение доступа к актуальной информации и знаниям) на основе капитализма, авторитарной административно-бюрократической системы управления и эрзаца духовности в форме архаичных формально исполняемых религиозных догматов. Если это окажется возможным, то это похоронит творческий потенциал народа и не вернёт ему дух победителя, высшие смыслы, не предложит будущее, не послужит средством сплочения общества.
Обеспечение безопасности России, как суверенное существование в сколь угодно отдалённой перспективе предполагает в качестве главной задачи восстановление самоидентификации на основе культурной традиции, сочетания критично-познавательных и патриотичных нарративов на основе достигнутого уровня в советской цивилизации. При этом как бы негативно не оценивался этап постсоветской истории России, после возврата на путь развития, в целях поддержания положительного исторического нарратива он должен трактоваться, как этап информационной агрессии врагов России, которую удалось отразить в ходе героической борьбы русского народа за своё будущее. В решении этих задач принципиально важна роль историков, а также ответственность политической власти, которая традиционно в России имеет сильное влияние на общественное мнение до тех пор, пока народ ей верит.
P.S. Тезисы настоящей статьи были представлены на пленарном заседании первой Всероссийской конференции с международным участием «Информационная и гибридная война: прошлое, настоящее и будущее», которая состоялась 16 мая 2026 г. на факультете политологии МГУ. Председателем программного комитета был один из ведущих специалистов по проблематике информационных и гибридных войн доктор политических наук, профессор Панарин И.Н. Участники заседания восприняли основные идеи с интересом и поддержкой.
[1] Пахалюк К.А. Историческое прошлое как основание российской политики (на примере выступлений Владимира Путина в 2012-2018 гг.). Политика: Анализ. Хроника. Прогноз (журнал политической философии и социологии политики). № 4 (91). 2018. С. 6-31.
[2] Ленин В.И. Ценные признания Питирима Сорокина. 20 ноября 1918. ПСС. Т. 37 стр. 190-191.
[3] Тульчинский Г.Л. Философия истории: от нарративов к факторам наррации. «Наследие», 2(13), 2018 г. С. 8-28.
[4] Кара-Мурза С. Г. Россия и Запад: Парадигма цивилизаций. – 2-е изд. – М.: Академический Проект; Культура, 2013. – 232 с. – (Социально-политические технологии).
[5] Спицын Е.Ю. Ложь и правда о советской экономике. Советская держава в 1945-1985 гг. – М.: Концептуал, 2024. – 816 с.
[6] Вдовин А.И. СССР. История великой державы (1922-1991 гг.). – 3-е изд., перераб. и доп. – Москва : Проспект, 2025. – 800 с.
[7] Галушка А.С., Ниязметов А.К., Окулов М.О. Кристалл роста к русскому экономическому чуду. – М., 2021. – 360 с., илл.
[8] Андреев А.П., Селиванов А.И. Русская традиция. – М. : Алгоритм, 2004. – 320 с.
[9] Неклесса А. Творческий континент Россия // Москва, 1999, № 8. С. 117.